Михаил Самуилович Качан (mikat75) wrote,
Михаил Самуилович Качан
mikat75

Category:

Часть 10. Жизнь в Академгородке

Продолжение. См. все части: 1,   2,   3,   4,   5,   6,   7,   8,   9,   10,   11,   12,   13,   14,   15,   16,   17.   18.

воспоминания школьника того периода Николая Гладких

 
            Мне удалось найти краткие воспоминания Николая Гладких, который был одним из подопечных профессора Тимофеева.

 Я был еще школьником, когда мне довелось совсем немного «причаститься к знакомству», о чем я с готовностью написал совсем коротенький мемуар.

С Верой Августовной Лотар-Шевченко меня познакомил Кирилл Алексеевич Тимофеев, филолог, профессор Новосибирского университета, страстный меломан. Это был 1976 год, я учился в 9 классе, Кирилл Алексеевич занимался со мной латынью и основами языкознания. Вокруг него вообще было много молодежи – школьников и студентов, и кроме специальных занятий общение включало слушание пластинок и походы на концерты.

Лотар-Шевченко была в этом кругу, как сейчас бы сказали, «культовой фигурой». В ее маленькой двухкомнатной квартире в конце улицы Ильича собирался академгородковский культурный «бомонд», в котором был постоянный кружок и какое-то обновляющееся число гостей, всего обычно человек по 5-7. Из постоянных могу назвать комсорга НГУ Миндолина, а других я поименно и пофамильно уже не помню. Журфиксом, если мне не изменяет память, была пятница. В течение двух лет я тоже бывал там довольно часто, а кроме того мы с Кириллом Алексеевичем составляли ее экскорт до и после концертов в музыкальном салоне Дома Ученых и в большом зале Физматшколы.

Мы как-то спрашивали, почему у нее русское имя; ответа, к сожалению, я не помню, однако она уточнила, что ее полное имя Вера-Аделаида-Кармен. <…>

 

Николай Гладких

 

Когда я пришел в первый раз, то увидел пожилую женщину невысокого роста, в ярком рыжем парике. По-русски она говорила с акцентом, но абсолютно правильно. (Позже я как-то удивился, что она не грассирует, на что она ответила, что это вообще для французов не характерно, а такую иллюзию о французском языке у иностранцев создали педалированно раскатистые «р» Эдит Пиаф и Мирей Матье). Естественно, с первого взгляда она воспринималась немного эксцентрично, но быстро стало понятно, что она нормальный, простой в общении человек, без особенных богемно-артистических или других закидонов.

На стене у нее висела литография Пикассо, изображавшая сцену корриды. Не имею ни малейшего представления о степени ее подлинности, но я рассказывал всем знакомым, что это оригинал. Будучи страстным книжником я досконально исследовал всю ее библиотеку, она была не очень большой, несколько полочек книг. Сейчас помню только ряд галлимаровской Библиотеки «Плеяды», там были французская классика, кажется, Пруст, переводы Толстого и Достоевского на французский. Как-то раз она обратила внимание на старую книжку мадам де Сегюр – популярной детской писательницы начала XIX века, книжка была про Россию и называлась «Le Général Dourakin» («Генерал Дуракин»).

Уже не помню, какой у нее стоял рояль дома. По-моему, Беккер. Наверное тот рояль, который Вера Августовна сама выбирала, когда Ляпуновы в 1966 году переезжалм в один из коттеджей Золотой долины. Все рояли Вера Августовна имела обыкновение ругать, особенно тот, который находился в музыкальном салоне ДУ, вплоть до того, что вдруг обрывала игру, разводила руками и говорила: нет-нет, на этом играть решительно невозможно, это Бог весть что такое, вот когда я выступала в Швейцарских Альпах, за мной по горам возили хороший рояль. Публика принималась ее упрашивать: что вы, что вы, нам нравится и на этом, играйте, пожалуйста. Но бывало, что на этом концерт и заканчивался. [Самый первый свой концерт в Академгородке на сцене ДК «Академия» Вера Августовна играла на новом Стейнвее, который мы получили по личному распоряжению Министра культуры Фурцевой, - это постарался академик Л.В. Канторович, у которого было огромное количество друзей в артистических и музыкальных кругах. Они помогали ему во всем, приезжали сами и помогали приехать другим. Они же помогли и получить Стейнвей, что в те времена было запредельно трудно. МК.]

Обычно она играла сонату Бетховена (народ больше всего фанател от 17-й, часто ее просил, поэтому я слышал ее в исполнении Лотар-Шевченко много раз) и что-то из Шопена (например, «революционный этюд»), а остальное факультативно. В программе могли оказаться Моцарт, Лист, Дебюсси и т. д. «Мефисто-вальс» был одним из хитов. Вообще, насколько я могу судить, она тяготела к патетической и романтической музыке. Совсем не помню, чтобы она играла что-то русское, во всяком случае, по разговорам, Чайковский как главный русский композитор стоял в ее иерархии неизмеримо ниже Бетховена.

На домашних концертах Лотар-Шевченко исполняла свою задуманную программу, потом выполняла заявки гостей. Затем все перемещались в другую комнатку, пили красное вино (мне, как еще школьнику, но уже старшекласснику, наливали чуть-чуть), кофе, чай. <…>

Однажды меня попросили проводить Веру Августовну домой после концерта. Был поздний вечер, мы шли по темному проспекту Ильича и вели какой-то разговор, коротающий и так недолгую дорогу. И вдруг она огляделась вокруг и с глубокой тоской в голосе сказала: «У вас в Новосибирске – прямо как в Москве – никакой ночной жизни!»

Это был такой неожиданный выплеск парижанки, волей судьбы оказавшейся в глубокой сибирской дыре. И в нем была не скорбь о своей участи, а тоска от того, что в этом месте нет даже ночной жизни, как нормальной части европейской городской культуры. И особенно меня потрясло сравнение нашего Академгородка с Москвой, как с воплощением всей этой безнадежной провинции и хронического недоразвития.

Последние мои воспоминания связаны с временем, когда она болела и уже не собирала журфиксов. Мы с Кириллом Алексеевичем пришли ее проведать и услышали через дверь, что Вера Августовна играет. Она любила музыкальные загадки, часто предлагая гостям отгадать хотя бы композитора. «Импры», – сказал я, заколебавшись определить точнее, это Дебюсси или Равель. Кирилл Алексеевич согласился, а выяснили ли мы, кто это был точно, не помню. Вера Августовна пожаловалась, что стерла ногу, а в аптеке не смогла купить нормального широкого пластыря. Когда мы ушли, я сходил домой за пластырем и занес ей. После этого Кирилл Алексеевич очень хвалил меня за «геройский поступок» и сказал, что Вера Августовна не смогла идентифицировать некоего благородного молодого человека, который принес пресловутый пластырь. Ничего удивительного – я-то для нее был вполне безличным персонажем, одним из множества человечков, приходивших ее послушать и «ротация» которых за эти годы была буквально беспрерывной.

Вот, пожалуй, и все. Во время перестройки по телевизору показали фильм «Руфь» с Анни Жирардо в заглавной роли, о котором писали, что прототипом героини была Лотар-Шевченко. Но это фильм о репрессиях – ее героиня даже не музыкант, так что ничего в нем лично мне не могло напомнить реальную Веру Августовну.

Бывая в Академгородке, идя от университета и проходя мимо окон ее угловой квартиры, я всегда на них смотрю и помню, что в этой квартире звучала живая музыка.

   Продолжение следует

 

Tags: Академгородок, Лотар-Шевченко
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments