?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Оригинал взят у jennyferd в post
Очерк Шуламит Шалит о дочери и внучке Ильи Эренбурга.


Ирина Эренбург с Фаней (Фейгой) Фишман.
Фото Моисея Наппельбаума, 1946 год.


Личность дочери Эренбурга заинтересовала меня, когда стало известно, что ей не только удалось спасти от КГБ, хранить и сохранить рукопись «Черной книги», но и переправить ее именно в «Яд ва-Шем», в Иерусалим, в Израиль. Спустя годы я познакомилась с приемной дочерью Ирины Ильиничны. Попробую рассказать об обеих женщинах.

Продолжение: http://7iskusstv.com/2013/Nomer4/Shalit1.php

Фотографии кликабельны!
Внучка Ильи Эренбурга Фаина Палеева живёт в Хайфе.
http://www.rg.ru/2012/05/10/shemyakin-poln.html

Оживление маски

Михаил Шемякин о фильме "Высоцкий. Спасибо, что живой"

Михаил Шемякин: Фильм о Высоцком - неосознанная месть его сына Никиты

Шемякин Михаил. Фото Кощеев Дм

Фото: Кощеев Дмитрий

10.05.2012, 00:28"Российская газета" - Неделя №5777 (104)

Текст:Светлана Мазурова (Санкт-Петербург)

РГ: Марина Влади отправилась в гастрольный тур по России с моноспектаклем "Владимир, или Прерванный полет". Она резко осудила наш фильм "Высоцкий. Спасибо, что живой". А вы как его оцениваете?

Шемякин: Я разговаривал с Мариной после того, как она написала отрицательное резюме. Что печально, она видела только рекламный ролик. И я - тоже. На мой взгляд, идея создателей фильма - искаженная, попахивает китчем, который плотно укоренился в сознании постсоветского человека. Китч, по понятию многих, и есть искусство. У меня же было жутковатое ощущение, как будто я увидел разгуливающий гальванизированный труп. Видно, что Безрукову тяжело работать, играть в этой маске. Кстати, он сам в одном из интервью в этом признавался. Сама идея использования посмертной маски и "оживления" ее подкупает довольно наивных людей, которых мы - художники, музыканты, режиссеры - к сожалению, и делаем наивными и примитивными. Человек рождается с абсолютным вкусом, а потом начиная с 7-летнего возраста мы этот вкус уродуем. А дальше удивляемся, почему народ такой необразованный, бескультурный, вульгарный, злой. Включите телевизор и посмотрите, чем сегодня так называемая интеллигенция кормит простого человека. Год, проведенный у такого экрана, просмотра всех этих шоу, вульгарностей, похабели, формирует такую молодежь, от которой общество может не раз "вздрогнуть" и ужаснуться. Примеров этому много.

Марину Влади, безусловно, тревожат и огорчают стремления деляг от искусства поискать "клубничку", "пополоскать грязное бельишко на людях", проехаться на болезненных привычках известных и талантливейших людей, и на их трагедии, муках и борьбе "сделать себе денежку". И, действительно, и грязно и отвратно, но это становится обыденным явлением в постсоветском обществе.

"Ковыряльщиков" грязного белья и болячек великих и известных мало интересуют основные достоинства и черты их. А ведь это самое главное! Да, Высоцкий страдал запоями, лечился от них, боролся с ними. Да, друзья-товарищи "посадили" его на "иглу". И все, знавшие Володю близко, понимали - это конец. Но давайте вдумаемся: человек умер в 42 года! Даже если пил и кололся, сколько же нужно было ему отдать лет, дней, ночей, часов исступленной творческой работе, чтобы достигнуть таких высот в области авторской песни, создания прекрасных поэтических произведений, великолепных ролей в театре, кино… При постоянной травле со стороны "правоверных" чинуш и бюрократов. Вот о чем нужно думать и где заострять внимание, когда мы сталкиваемся с творческим феноменом, с личностью, этим феноменом обладающей. Мне кажется, что, судя по сюжетной линии фильма "Высоцкий. Спасибо, что живой", которая сводится к проблеме наркомании барда и его клинической смерти, это некая неосознанная, подсознательная месть его сына Никиты, который в силу сложившихся обстоятельств был оставлен отцом. И вот, с одной стороны, Никита Высоцкий увековечивает память о своем отце, создает прекрасный музей Высоцкого, организует фестивали, связанные с именем и творчеством своего грандиозного отца. А затем пишет сценарий и создает этот фильм. Не знаю, сказал бы "спасибо" ему Володя за "оживление" подобным образом. Остроумнейший и талантливейший Гафт произнес однажды язвительную фразу: "Умереть не страшно. Страшно, что после смерти могут снять фильм и тебя сыграет Безруков". К этому фильму эта фраза как нельзя подошла.

РГ: В прошлом году вышла ваша книга о Высоцком "Две судьбы". Как ее оценили?

Шемякин: Книга создавалась долго. Я работал над 42 иллюстрациями к стихам Высоцкого и записками о певце десять лет. Недавно я получил замечательное письмо от незнакомой мне женщины: "Как важна, как злободневна ваша книга! Она помогает нам понять, кто такой был Высоцкий". Я отправил книгу Марине Влади. Там есть моя статья о ней "Марина, Мариночка, Маринка". Дней через пять раздался звонок: "Миша, я уже три дня читаю твою книгу. Плачу. Как здорово, что ты показал в ней, что это за явление - Высоцкий. Я всегда понимала, что живу с гением. Спасибо за то, что ты открыл мне новые грани его души".

Многие отмечают, что книгу читать интересно. Там всего страниц 125. На память о работе я сфотографировал мой письменный стол, на нем небольшая стопка из откорректированных страниц, и рядом стопа с правлеными страницами, их оказалось около двух тысяч. Каждую фразу я старался отточить так, чтобы можно было уловить в ней главное. И избежать модного ныне тумана и многословности. Хотелось о моем ушедшем друге сказать нормальным языком, своим, шемякинским.


Оригинал взят у o_p_f в "Черная книга" И.Эренбурга и В.Гроссмана
Оригинал взят у igorp_lj в "Черная книга" И.Эренбурга и В.Гроссмана

Исxoднaя зaпись - February 03, 2007. Пo мере обновления меняется и дaтa.
================


И. Эренбург, В. Гроссман, ЧЕРНАЯ КНИГА

- Понары. Рассказ инженера Ю. Фарбера
- В Хорольском лагере
- Лагерь в Клоога
- Лагерь в Клоога. Анолик
- Треблинка
- Треблинка. Дети с черной дороги Детей звали "дети с черной дороги". Дорога эта от пепла стала черной
- Восстание в Собиборе
- Освенцим
- Восстание в Варшавском гетто
-
-
-
- Фотодокументы

==========================


Read more...Collapse )

--------------------------------------------------------------------------------
1 Альтман И.А. Жертвы ненависти. Холокост в СССР 1941-1945. М.: Фонд «Ковчег», 2002. С. 8, 303.
2 Еврейский антифашистский комитет в СССР 1941-1948. Документированнаяистория. М., 1996. С. 71.
3 Redlich S. Propaganda and Nationalism in Wartime Russia. The Jewish Antifascist Committee in the USSR, 1941-1948. N.Y., 1982. P. 171-174.
4 Правда. 7 ноября 1941 года. С. 1.
5 См.: Альтман И.А. Указ. cоч. С. 393-397.
6 Там же. С. 397-398.
7 Смоляр Г. Минское гетто. М.: Дер Эмес, 1946; Он же. Мстители гетто. М.: Дер Эмес, 1947; Суцкевер А. Виленское гетто. М.: Дер Эмес, 1946.
8 Альтман И.А. К истории «Черной книги» // Неизвестная Черная книга». М.; Иерусалим: Текст, 1993. С. 18.
9 Там же.
10 Там же. С. 25.
11 TheBlackBook. N.Y., 1946.
12 Kartea Neagra. Bucureşti, 1947.
13 Альтман И.А. К истории «Черной книги». C. 27.
14 Наумов В.П. Неправедный суд. М., 1993. С. 31.
15 Чарный С. Советский государственный антисемитизм в цензуре начала 60-х годов (на примере судьбы книги Б. Марка «Восстание в Варшавском гетто») //Вестник Еврейского университета в Москве. 1997. №2 (15). С.76-81.
16 Gitelman Z. Preface // Dobroszycki L., Gurock J.S. (Eds.).Holocaust in USSR.N.Y., 1993. Р. 3-4.

==========================

Холокост и время
Владимир Познанский


Илья Альтман.
Жертвы ненависти. Холокост в СССР. 1941 – 1945 гг.
Коллекция «Совершенно секретно».
М. : Фонд «Ковчег», 2002. — 544 с.

«Советская империя распалась, унеся с собой в прошлое многие страшные тайны. Холокост на территории СССР – одна из них. В течение почти полувека для исследователей – своих и зарубежных – были практически полностью закрыты архивы по этой теме. Осенью 1947 г. Управление агитации и пропаганды ЦК ВКПБ вынесло окончательный приговор “Черной книге” – сборнику документальных очерков об уничтожении евреев в СССР».

Так начинается книга «Жертвы ненависти», написанная сопредседателем российского центра «Холокост» Ильей Альтманом. Изданное фондом «Ковчег», публикующим материалы под общим названием «Анатомия холокоста», это первое в мире научное исследование истории уничтожения советских евреев.

В книге более пятисот страниц. Автор подвел итоги более чем пятнадцати годам своих архивных изысканий, начатых в 1988 году. Тогда был обнаружен полный текст «Черной книги», которую готовили В. Гроссман и И. Эренбург и которая считалась утраченной.
...
«Черная книга» стала уникальным документом еще и потому, что являлась доказательством на двух судебных процессах. Сначала на Нюрнбергском, а затем – при рассмотрении дела Еврейского антифашистского комитета, где была охарактеризована как «ярчайший пример еврейского буржуазного национализма».

==========================

Д
Добровольный крест

Она переводила «Дон Жуана» Байрона по памяти во внутренней тюрьме Большого дома в Ленинграде. 

Когда аплодисменты стихли, женский голос крикнул: «Автора!» В другом конце зала раздался смех. Он меня обидел, нетрудно было догадаться, почему засмеялись: шел «Дон Жуан» Байрона. Публика, однако, поняла смысл возгласа, и другие закричали: «Автора!» Николай Павлович Акимов вышел на сцену со своими актерами, еще раз пожал руку Воропаеву, который играл заглавного героя, и подступил к самому краю подмостков. Ему навстречу встала женщина в длинном черном платье, похожем на монашеское одеяние, — она сидела в первом ряду и теперь, повинуясь жесту Акимова, поднялась на сцену и стала рядом с ним; сутулая, безнадежно усталая, она смущенно глядела куда-то в сторону. Аплодисменты усилились, несколько зрителей встали, и вслед за ними поднялся весь партер — хлопали стоя. Вдруг, мгновенно, воцарилась тишина: зал увидел, как женщина в черном, покачнувшись, стала опускаться — если бы Акимов ее не поддержал, она бы упала. Ее унесли — это был инфаркт. Догадывалась ли публика, собравшаяся на генеральную репетицию акимовского спектакля «Дон Жуан», о происхождении пьесы? Был ли возглас «Автора!» всего лишь непосредственной эмоциональной репликой или женщина, первой выкрикнувшая это многозначительное слово, знала историю, которую я собираюсь рассказать?

Татьяна Григорьевна Гнедич, праправнучатая племянница переводчика «Илиады», училась в начале тридцатых годов в аспирантуре филологического факультета Ленинградского университета; занималась она английской литературой XVII века и была ею настолько увлечена, что ничего не замечала вокруг. А в это время происходили чистки, из университета прогоняли «врагов»; вчера формалистов, сегодня вульгарных социологов, и всегда — дворян, буржуазных интеллигентов, уклонистов и воображаемых троцкистов. Татьяна Гнедич с головой уходила в творчество елизаветинских поэтов, ни о чем ином знать не желая.

Ее, однако, вернули к реальности, на каком-то собрании обвинив в том, что она скрывает свое дворянское происхождение. На собрании ее, конечно, не было — узнав о нем, она громко выразила недоумение: могла ли она скрывать свое дворянство? Ведь ее фамилия Гнедич; с допушкинских времен известно, что Гнедичи — дворяне старинного рода. Тогда ее исключили из университета за то, что она «кичится дворянским происхождением». Действительность была абсурдна и не скрывала этого. Единственным оружием в руках ее жертв — в сущности, беспомощных — был именно этот абсурд; он мог погубить, но мог, если повезет, спасти. Татьяна Гнедич где-то сумела доказать, что эти два обвинения взаимоисключающие — она не скрывала и не кичилась; ее восстановили. Она преподавала, переводила английских поэтов, писала стихи акмеистического толка, даже стала переводить русских поэтов на английский.

Мы жили с нею в одном доме — это был знаменитый в Петербурге, потом Петрограде и Ленинграде дом «собственных квартир» на Каменноостровском (позднее — Кировском) проспекте, 73/75. В этом огромном здании, облицованном гранитом и возвышавшемся у самых Островов, жили видные деятели российской культуры: историк Н.Ф. Платонов, литературовед В.А. Десницкий, поэт и переводчик М.Л. Лозинский.

Случилось так, что я в этом доме родился — мой отец владел в нем квартирой № 2, но позднее я оказался в нем случайно; нам, только что поженившимся, досталась на время комната отчима моей молодой жены — в большой коммунальной квартире. Татьяна Григорьевна Гнедич жила вдвоем с матерью в еще более коммунальной квартире, по другой лестнице — в комнате, пропахшей нафталином и, кажется, лавандой, заваленной книгами и старинными фотографиями, уставленной ветхой, покрытой самоткаными ковриками мебелью. Сюда я приходил заниматься с Татьяной Григорьевной английским; в обмен я читал с ней французские стихи, которые, впрочем, она и без моей помощи понимала вполне хорошо.

Началась война. Я окончил университет, мы с женой уехали в город Киров, а потом — в армию, на Карельский фронт. О Гнедич мы знали, что перед самой войной она вместе с матерью переехала в деревянный особнячок на Каменном Острове. Потом, уже на фронте, нам стало известно, что в блокаду умерла ее мать, дом сгорел, она оказалась переводчицей в армии, в Штабе партизанского движения. Иногда от нее приходили письма — часто стихи, потом она исчезла. Исчезла надолго. Никаких сведений ниоткуда не поступало. Я пытался наводить справки — Татьяна Гнедич как сквозь землю провалилась.

После войны мы с женой оказались в той же квартире, в доме 73/75. Прежнего населения не осталось: почти все умерли в блокаду. Лишь изредка встречались чудом уцелевшие старорежимные дамы в шляпках с вуалью. Однажды — дело было, кажется, в 1948 году — за мной пришли из квартиры 24; просил зайти Лозинский. Такое случалось редко — я побежал. Михаил Леонидович усадил меня рядом, на диванчик и, старательно понижая свой низкий голос, прохрипел: «Мне прислали из Большого дома рукопись Татьяны Григорьевны Гнедич. Помните ли вы ее?» Из Большого дома, с Литейного, из государственной безопасности? (Лозинский по старой памяти говорил то ЧК, то ГПУ.) Что же это? Чего они хотят от вас? «Это, — продолжал Лозинский, — перевод поэмы Байрона «Дон Жуан». Полный перевод. Понимаете? Полный. Октавами, прекрасными классическими октавами. Все семнадцать тысяч строк. Огромный том первоклассных стихов. И знаете, зачем они прислали? На отзыв. Большому дому понадобился мой отзыв на перевод «Дон Жуана» Байрона».

Как это понять? Я был не менее ошеломлен, чем Лозинский, — возможно, даже более; ведь мы не знали, что Гнедич арестована. За что? В те годы «за что» не спрашивали; если уж произносили такие слова, то предваряли их иронической оговоркой: «Вопрос идиота — за что?» И откуда взялся «Дон Жуан»? Перевод Гнедич и в самом деле был феноменален. Это я понял, когда Лозинский, обычно сдержанный, вполголоса, с затаенным восторгом прочел несколько октав — комментируя их, он вспоминал два предшествующих образца: пушкинский «Домик в Коломне» и «Сон Попова» Алексея Толстого. И повторял: «Но ведь тут — семнадцать тысяч таких строк, это ведь более двух тысяч таких октав… И какая легкость, какое изящество, свобода и точность рифм, блеск остроумия, изысканность эротических перифраз, быстрота речи…» Отзыв он написал, но я его не видел; может быть, его удастся разыскать в архивах КГБ.

Прошло восемь лет. Мы уже давно жили в другой коммунальной квартире, недалеко от прежней — на Кировском, 59. Однажды раздалось три звонка — это было к нам; за дверью стояла Татьяна Григорьевна Гнедич, еще более старообразная, чем прежде, в ватнике, с узелком в руке. Она возвращалась из лагеря, где провела восемь лет. В поезде по пути в Ленинград она читала «Литературную газету», увидела мою статью «Многоликий классик» — о новом однотомнике Байрона, переведенном разными, непохожими друг на друга поэтами, — вспомнила прошлое и, узнав наш новый адрес на прежней квартире, пришла к нам. Жить ей было негде, она осталась в нашей комнате. Нас было уже четверо, а с домработницей Галей, для которой мы соорудили полати, пятеро.

Когда я повесил ватник в общей прихожей, многочисленные жильцы квартиры подняли скандал: смрад, исходивший от него, был невыносим; да и то сказать — «фуфайка», как называла этот предмет Татьяна Григорьевна, впитала в себя тюремные запахи от Ленинграда до Воркуты. Пришлось ее выбросить; другой не было, купить было нечего, и мы выходили из дому по очереди. Татьяна Григорьевна все больше сидела за машинкой: перепечатывала своего «Дон Жуана».

Вот как он возник.

Гнедич арестовали перед самым концом войны, в 1945 году. По ее словам, она сама подала на себя донос. То, что она рассказала, малоправдоподобно, однако могло быть следствием своеобразного военного психоза: будто бы она, в то время кандидат партии (в Штабе партизанского движения это было необходимым условием), принесла в партийный комитет свою кандидатскую карточку и оставила ее, заявив, что не имеет морального права на партийность после того, что совершила. Ее арестовали. Следователи добивались ее признания — что она имела в виду? Ее объяснениям они не верили (я бы тоже не поверил, если бы не знал, что она обладала чертами юродивой). Будто бы она по просьбе какого-то английского дипломата перевела для публикации в Лондоне поэму Веры Инбер «Пулковский меридиан» — английскими октавами. Он, прочитав, сказал: «Вот бы вам поработать у нас — как много вы могли бы сделать для русско-британских культурных связей!» Его слова произвели на нее впечатление, идея поездки в Великобританию засела в ее сознании, но она сочла ее предательством. И отдала кандидатскую карточку. Понятно, следствие не верило этому дикому признанию, но других обвинений не рождалось. Ее судили — в ту пору было уже принято «судить» — и приговорили к десяти годам исправительно-трудовых лагерей по обвинению «в измене советской родине» — девятнадцатая статья, означавшая неосуществленное намерение.

После суда она сидела на Шпалерной, в общей камере, довольно многолюдной, и ожидала отправки в лагерь. Однажды ее вызвал к себе последний из ее следователей и спросил: «Почему вы не пользуетесь библиотекой? У нас много книг, вы имеете право…» Гнедич ответила: «Я занята, мне некогда». — «Некогда? — переспросил он, не слишком, впрочем, удивляясь (он уже понял, что его подопечная отличается, мягко говоря, странностями). — Чем же вы так заняты?» — «Перевожу. — И уточнила: — Поэму Байрона». Следователь оказался грамотным; он знал, что собой представляет «Дон Жуан». «У вас есть книга?» — спросил он. Гнедич ответила: «Я перевожу наизусть». Он удивился еще больше: «Как же вы запоминаете окончательный вариант?» — спросил он, проявив неожиданное понимание сути дела. «Вы правы, — сказала Гнедич, — это и есть самое трудное. Если бы я могла, наконец, записать то, что уже сделано… К тому же я подхожу к концу. Больше не помню».

Следователь дал Гнедич листок бумаги и сказал: «Напишите здесь все, что вы перевели, — завтра погляжу». Она не решилась попросить побольше бумаги и села писать. Когда он утром вернулся к себе в кабинет, Гнедич еще писала; рядом с ней сидел разъяренный конвоир. Следователь посмотрел: прочесть ничего нельзя; буквы меньше булавочной головки, октава занимает от силы квадратный сантиметр. «Читайте вслух!» — распорядился он. Это была девятая песнь — о Екатерине Второй. Следователь долго слушал, по временам смеялся, не верил ушам, да и глазам не верил; листок c шапкой «Показания обвиняемого» был заполнен с обеих сторон мельчайшими квадратиками строф, которые и в лупу нельзя было прочесть. Он прервал чтение: «Да вам за это надо дать Сталинскую премию!» — воскликнул он; других критериев у него не было. Гнедич горестно пошутила в ответ: «Ее вы мне уже дали». Она редко позволяла себе такие шутки.

Чтение длилось довольно долго — Гнедич уместила на листке не менее тысячи строк, то есть 120 октав. «Могу ли чем-нибудь вам помочь?» — спросил следователь. «Вы можете — только вы!» — ответила Гнедич. Ей нужны: книга Байрона (она назвала издание, которое казалось ей наиболее надежным и содержало комментарии), словарь Вебстера, бумага, карандаш ну и, конечно, одиночная камера.

Через несколько дней следователь обошел с ней внутреннюю тюрьму ГБ при Большом доме, нашел камеру чуть посветлее других; туда принесли стол и то, что она просила.



В этой камере Татьяна Григорьевна провела два года. Редко ходила гулять, ничего не читала — жила стихами Байрона. Рассказывая мне об этих месяцах, она сказала, что постоянно твердила про себя строки Пушкина, обращенные к ее далекому предку, Николаю Ивановичу Гнедичу:

С Гомером долго ты беседовал один,

Тебя мы долго ожидали.

И светел ты сошел с таинственных

Вершин

И вынес нам свои скрижали…

 

Он «беседовал один» с Гомером, она — с Байроном. Два года спустя Татьяна Гнедич, подобно Николаю Гнедичу, сошла «с таинственных вершин» и вынесла «свои скрижали». Только ее «таинственные вершины» были тюремной камерой, оборудованной зловонной парашей и оконным «намордником», который заслонял небо, перекрывая дневной свет. Никто ей не мешал — только время от времени, когда она ходила из угла в угол камеры в поисках рифмы, надзиратель с грохотом открывал дверь и рявкал: «Тебе писать велено, а ты тут гуляешь!»

Два года тянулись ее беседы с Байроном. Когда была поставлена последняя точка в конце семнадцатой песни, она дала знать следователю, что работа кончена. Он вызвал ее, взял гору листочков и предупредил, что в лагерь она поедет только после того, как рукопись будет перепечатана. Тюремная машинистка долго с нею возилась. Наконец следователь дал Гнедич выправить три экземпляра — один положил в сейф, другой вручил ей вместе с охранной грамотой, а насчет третьего спросил, кому послать на отзыв. Тогда-то Гнедич и назвала М.Л. Лозинского.

Она уехала этапом в лагерь, где провела — от звонка до звонка — оставшиеся восемь лет. С рукописью «Дон Жуана» не расставалась; нередко драгоценные страницы подвергались опасности: «Опять ты шуршишь, спать не даешь? — орали соседки по нарам. — Убери свои сраные бумажки…» Она сберегла их до возвращения — до того дня, когда села у нас на Кировском за машинку и стала перепечатывать «Дон Жуана». За восемь лет накопилось множество изменений. К тому же от прошедшей тюрьму и лагеря рукописи шел такой же смрад, как и от «фуфайки».

В Союзе писателей состоялся творческий вечер Т.Г. Гнедич — она читала отрывки из «Дон Жуана». Перевод был оценен по заслугам. Гнедич особенно гордилась щедрыми похвалами нескольких мастеров, мнение которых ставила очень высоко: Эльги Львовны Линецкой, Владимира Ефимовича Шора, Елизаветы Григорьевны Полонской. Прошло года полтора, издательство «Художественная литература» выпустило «Дон Жуана» с предисловием Н.Я. Дьяконовой тиражом сто тысяч экземпляров. Сто тысяч! Могла ли мечтать об этом арестантка Гнедич, два года делившая одиночную камеру с тюремными крысами?


В то лето мы жили в деревне Сиверская, на реке Оредеж. Там же, поблизости от нас, мы сняли комнату Татьяне Григорьевне. Проходя мимо станции, я случайно встретил ее: она сходила с поезда, волоча на спине огромный мешок. Я бросился ей помочь, но она сказала, что мешок очень легкий — в самом деле, он как бы ничего не весил. В нем оказались игрушки из целлулоида и картона — для всех соседских детей. Татьяна Григорьевна получила гонорар за «Дон Жуана» — много денег: 17 тысяч рублей да еще большие «потиражные». Впервые за много лет она купила себе необходимое и другим подарки. У нее ведь не было ничего: ни авторучки, ни часов, ни даже целых очков.

На подаренном мне экземпляре стоит № 2. Кому же достался первый экземпляр? Никому. Он был предназначен для следователя, но Гнедич, несмотря на все усилия, своего благодетеля не нашла. Вероятно, он был слишком интеллигентным и либеральным человеком; судя по всему, органы пустили его в расход. <…>

Режиссер и художник Акимов на отдыхе прочитал «Дон Жуана», пришел в восторг, пригласил к себе Гнедич и предложил ей свое соавторство; вдвоем они превратили поэму в театральное представление. Их дружба породила еще одно незаурядное произведение искусства: портрет Т.Г. Гнедич, написанный Н.П. Акимовым, — из лучших в портретной серии современников, созданной им. Спектакль, поставленный и оформленный Акимовым в руководимом им ленинградском Театре комедии, имел большой успех, он держался на сцене несколько лет. Первое представление, о котором шла речь в самом начале, окончилось триумфом Татьяны Гнедич. К тому времени тираж двух изданий «Дон Жуана» достиг ста пятидесяти тысяч, уже появилось новое издание книги К.И. Чуковского «Высокое искусство», в котором перевод «Дон Жуана» оценивался как одно из лучших достижений современного поэтического перевода, уже вышла в свет и моя книга «Поэзия и перевод», где бегло излагалась история перевода, причисленного мною к шедеврам переводческого искусства. И все же именно тот момент, когда поднявшиеся с мест семьсот зрителей в Театре комедии единодушно благодарили вызванного на сцену автора, — именно этот момент стал апофеозом жизни Татьяны Григорьевны Гнедич.

После возвращения на волю она прожила тридцать лет. Казалось бы, все наладилось. Даже семья появилась: Татьяна Григорьевна привезла из лагеря старушку, которая, поселившись вместе с ней, играла роль матери. И еще она привезла мастера на все руки «Егория» — он был как бы мужем. Несколько лет спустя она усыновила Толю — мальчика, сохранившего верность своей приемной матери. Благодаря ее заботам он, окончив университет, стал филологом-итальянистом.

«Казалось бы, все наладилось», — оговорился я. На самом деле «лагерная мама», Анастасия Дмитриевна, оказалась ворчуньей, постоянно впадавшей в черную мрачность; «лагерный муж», водопроводчик Георгий Павлович («Егорий») — тяжелым алкоголиком и необузданным сквернословом. Внешне Татьяна Григорьевна цивилизовала его — например, научила заменять излюбленное короткое слово именем древнегреческого бога, и теперь он говорил, обращаясь к приходившим в дом ученикам своей супруги и показывая на нее: «Выпьем, ребята? А что она не велит, так Феб с ней!» В литературе «мама» и «муж» ничего не понимали, да и не хотели и не могли понимать. Зато Егорий под руководством супруги украшал новогоднюю елку хитроумными игрушечными механизмами собственной конструкции. Случалось, что он поколачивал жену. Когда я спросил, не боится ли она худшего, Татьяна Григорьевна рассудительно ответила: «Кто же убивает курицу, несущую золотые яйца?»

Жила Татьяна Григорьевна последние десятилетия, как ей всегда мечталось: в Павловске, на краю парка, поблизости от любимого ею Царского Села — она посвятила ему немало стихотворений, оставшихся неопубликованными, как большая часть ее стихов:

Как хорошо, что парк хотя бы цел,

Что жив прекрасный контур Эрмитажа,

Что сон его колонн все так же бел,

И красота капризных линий та же…

 

Как хорошо, что мы сидим вдвоем

Под сенью лип, для каждого священной,

Что мы молчим и воду Леты пьем

Из чистой чаши мысли вдохновенной…

 

20 августа 1955 г.

Г. Пушкин<…>

Ефим Эткинд



Об авторе статьи

Ефим Григорьевич Эткинд (26 февраля 1918 г., Петроград — 22 ноября 1999 г., Потсдам) — советский и российский филолог, историк литературы, переводчик европейской поэзии, теоретик перевода. В 1960—1970 годах — диссидент.

Мать — певица, отец — коммерсант, несколько раз подвергался репрессиям, погиб в годы Большого террора. Ефим Григорьевич окончил Ленинградский государственный университет (1941). В 1942-м ушел в армию добровольцем, был военным переводчиком.

После войны защитил диссертацию по творчеству Золя, преподавал в 1-м Ленинградском педагогическом институте иностранных языков. В 1949-м был «за методологические ошибки» уволен в ходе развязанной властями кампании по борьбе с космополитизмом, уехал в Тулу, где преподавал в педагогическом институте.

С 1952-го — снова в Ленинграде. Доктор филологических наук (1965), профессор (1967) Ленинградского педагогического института им. Герцена.

В 1964-м выступил свидетелем защиты Иосифа Бродского на суде, суд вынес в его адрес частное определение, после чего Эткинд получил взыскание Ленинградского отделения Союза писателей СССР (член СП с 1956-го). Позднее открыто поддерживал А.И. Солженицына, помогал ему в работе, встречался и переписывался с А.Д. Сахаровым.

Несколько статей и переводов Эткинда распространялись в самиздате. В 1972—1973-м участвовал в подготовке самиздатского собрания сочинений И. Бродского. В 1974 году был исключен из Союза писателей, лишен академических званий, был вынужден эмигрировать во Францию.

Поселился в Париже, был профессором Х Парижского университета (Нантерр, 1974—1986). В годы перестройки Е.Г. Эткинду были возвращены академические звания, он постоянно приезжал в Россию, печатался в российской прессе.

Статью «Добровольный крест» Ефим Григорьевич передал в московско-петербургский журнал «Русская виза», где она и была опубликована в 1994 году. К сожалению, большая часть тиража этого последнего номера «Русской визы» была уничтожена наводнением в Питере.


Верните евреев

Верните евреев!
Исай Шпицер

К властям: «Проявите усилье,
Немедля, как можно скорее,
Верните евреев в Россию,
                     Верните России евреев!

Зовите, покуда не поздно,
На русском ли, иль на иврите.
Верните нам «жидо-масонов»
И всех «сионистов» верните.

Пусть даже они на Гаити
И сделались черными кожей.
«Космополитов» верните,
«Врачей-отравителей» тоже...

Верните ученых, поэтов,
Артистов, кудесников смеха.
И всем объясните при этом -
Отныне они не помеха.

Напротив, нам больше и не с кем
Россию тащить из болота.
Что им, с головой их еврейской,
На всех у нас хватит работы.

Когда же Россия воспрянет
С их помощью, станет всесильной,
Тогда сможем мы, как и ране,
"Спасать от евреев Россию"..

Поэты прозорливее. Но не ушел ли поезд?

P.S. Это стихотворение написал и 12 октября 2009 г. поместил на сайт  http://www.germaniaplus.de/blog/2009/10/12/isaj-shpicer-vernite-evreev/ поэт Исай Шпицер.
Я сначала предположил, что оно написано Евгением Евтушенко, но меня поправил мой друг, Володя М., за что ему огромное спасибо.
P.P.S. А вот уже и сам автор поправил меня (см. комментарий). Здесь уже я должен извиниться перед ним за то, что предварительно не поискал первоисточник.
10 октября 2010 г. 20:03Екатерина Сажнева
Зоя Богуславская: “Я тебя никогда не забуду.
                                      Я тебя никогда не увижу”

Первое интервью после смерти Андрея Вознесенского

После смерти Андрея Вознесенского его вдова Зоя Богуславская избегает встреч с журналистами.

“Никогда не любила говорить о личном. Оба не любили”.

Об этом запрете — во всех прежних материалах. Иду и судорожно думаю: какой бы вопрос ей задать, чтобы не сделать случайно больно. Ведь о чем ни спрашивай, выходит, все о личном. О ней, о нем.

…Получилось почти без комментариев.

“Очень сложно подобрать слова… Всего четыре месяца прошло, — обреченно: — Ну ладно: спрашивайте о чем хотите…”

Она присаживается напротив на кожаный диван в высотном деловом центре, где расположен ее офис. До кончиков платочка, изящного, шелкового, повязанного вокруг шеи, — женщина. А еще писатель, эссеист, драматург, автор проекта и художественный руководитель фонда “Триумф” — независимой премии высших достижений литературы и искусства. Облетела весь мир. В сборниках “Великие женщины России” о ней пишут как о “триумфальной женщине”.

После того как узнают, что почти час простояла одна ночью под ножом троих грабителей в Переделкине, о ней скажут по ТВ: “Самая мужественная женщина года”. Молчала, чтобы муж не спустился со второго этажа и не сцепился с бандитами. Муза поэта.

“Дура рисковая”, — написал когда-то сам Вознесенский в поэме “Оза”.

Прожили вместе 46 лет.

Когда он уже тяжело болел и потом, после кончины, появились домыслы о диагнозах, похоронах. Спрашивали, почему Вознесенского положили на Новодевичьем, а не в Переделкине, возле храма. Якобы он так хотел…

— Господи, ничего он этого не хотел… Никогда не говорил о смерти, не писал завещаний, он хотел только одного — чтобы не ушли стихи. Вот в стихах у него о смерти очень много — “Благодарю, что не умер вчера”. Почти накануне кончины: “Мы уплывем вместе, обняв мой крест”.

А в связи с местом его захоронения, почему Новодевичье, расскажу такой случай. Я никому об этом прежде не рассказывала. На дворе 10 марта 1982 года. Андрей — в Берлине, предстоит творческий вечер. Звонит телефон, слышу сдавленный голос его сестры Наташи: “…Зоя, только что скончалась мама!” Антонина Сергеевна сидела у телевизора, на экране — Расул Гамзатов, она вскрикнула и затихла.

Едва успеваю осознать услышанное, перебивает междугородняя: “Вас вызывает Берлин”. В полном смятении говорю: “Андрюша, слышишь меня? Скорей вылетай в Москву. Антонине Сергеевне плохо”. Раздается торопливое: “Милая, звоню накоротке, поднимаюсь на сцену. Вылечу сразу же”.

Он прибыл первым утренним рейсом (пилоты взяли в кабину). Дома сажаю в удобное кресло, прячу в руке валидол: “Андрюша… Держись. Мамы больше нет. Похороны через два часа. Мы еще успеваем”.

На грузовом такси добираемся до Донского кладбища к старому крематорию, видим среди скорбных процессий гроб с Антониной Сергеевной. Следующий на кремацию. Лицо Андрея белеет, он отчаянно кричит: “Я не дам ее сжигать!” И, не обращая внимания на окружающих и близких, вместе с водителем стаскивает гроб с катафалка и погружает в такси. Толпа замирает. У Андрея ошалелые глаза человека, который сойдет с ума, если ему не позволят сделать по-своему… Думаю, в истории захоронений это был единственный случай, когда гроб похитили на глазах скорбящих.

Два дня как в бреду Андрей добивался у чиновников Моссовета, чтобы мать лежала на Новодевичьем рядом с отцом. Андрей Николаевич был известным ученым, директором Института океанологии… 

 
 
 
  Зоя Богуславская 
 С захоронением самого Андрея все тоже оказалось непросто. Естественно, он хотел лежать с родителями. Мой сын Леонид после ходатайств и хождения по инстанциям звонит мне: “Хоронить на Новодевичьем не разрешают”. Вечером того же дня сотрудница Моссовета сообщает мне об этом официально. Довольно путано пытаюсь объяснить ей, что могила родителей Вознесенского как раз на Новодевичьем, рассказываю, как Андрей сам ее обустраивал, заказывал памятник. Сотрудница выговаривает: “Что ж вы раньше не заявили, что на Новодевичьем у вас уже есть одна могила?” Через час она сообщила: “Разрешение получено”. Так мы с Леонидом выполнили волю Вознесенского.

— Вы можете сказать, от чего Андрей Андреевич все-таки умер?

— Мне не свойственно обсуждать мифы о личной жизни известных людей. Но считаю очень важным то, как человек уходит из жизни. Есть биография поэта, его судьба. Она мне не принадлежит, поэтому постараюсь быть документально точной.

Скажу сразу: у Вознесенского не было  н и  о д н о г о  инсульта или инфаркта. Никогда! Страшный, безнадежный диагноз был поставлен 15 лет назад в клинике Бурденко. Атипичный Паркинсон. И все эти годы поиски лучших консультантов в международных центрах Паркинсона, доставание редких лекарств, опытных массажистов, строгая диета, сильные болеутоляющие (читайте стихи “Боль”). Этот проклятый Паркинсон забрал сначала голос Андрея (читайте стихи “Теряю голос”), затем стали слабеть мышцы горла, конечностей…

Он скончался на моих руках от интоксикации, непроходимости кишечника. За 15 минут до смерти шептал стихи.

 * * *

“Я — Гойя!/Глазницы воронок мне выклевал ворон,/слетая на поле нагое”.

“Антимиры”, “Миллион алых роз”, “Юнона” и “Авось” — это все Вознесенский.

Бессмертные “Я тебя никогда не забуду…”.

Богуславская говорит, что не спала ни одной ночи десять дней после его смерти, вообще не понимала, что это такое — сон.

— Начались галлюцинации. Я осознавала, что это полубред, что я заболеваю всерьез. Сын Леонид увез меня на пять дней из дома…

До сих пор сон нарушен. Я засыпаю где-то в полтретьего-полчетвертого утра. Но сейчас я хотя бы снова начала работать. А в те бессонные ночи спасение было в одном. Противостоять своим переживаниям, отдавать их бумаге. Я решила, что поможет диктофон. У меня лежит 5 кассет, которые я записала тогда. Я записывала все буквально.

Я пыталась вспомнить все подробно, каждый день его последнего месяца. Как мы были в Германии, весной, лечение шло успешно, мы много смеялись, гуляли по парку, натуральные продукты в изобилии подавались на стол, казалось — дело идет на поправку. И вдруг — абсолютно неожиданно — Андрей поперхнулся.

Созвали консилиум, сказали — необходимо ставить гастроному в желудок. Как же отчаянно я сопротивлялась этому, предвидя Андрюшины страдания! Ни запаха, ни вкуса пищи. Врачи настояли: мышцы горла не действуют, он задохнется во время приема еды.

* * *

— Откуда же взялся этот Паркинсон? Кто-то в его семье болел? Генетика?

— Мое мнение, отнюдь не профессиональное: истоки его болезни в жестоких стрессах, которые он пережил. В первый раз во время широко известной встречи Хрущева с интеллигенцией 8 марта 1963 года. Когда глава страны, прервав выступление молодого Вознесенского, после его слов: “…я не член партии” — обрушился на него: “Вон из Советского Союза, господин Вознесенский!”

Долгие месяцы Андрей выкарабкивался из нервного шока: рвота, неудержимая потеря веса.

…Спустя годы он гулял по переделкинскому полю часов в 6 утра. Всегда говорил: “Я пишу стихи ногами”. Стая диких собак повалила с ног. Лишь счастливый случай спас — на поле копался дачник, он прогнал собак. Последствия: 36 глубоких укусов, два месяца инъекций от бешенства. 

 
 
 
 

С Аркадием Райкиным.

 
А вскоре еще одно испытание — автомобильная авария. Такси, в котором Андрей возвращался домой, сплющило встречным грузовиком. Андрея с трудом извлекли из груды металла. Придя в сознание, он отказался от госпитализации, потребовал везти его к профессору Левону Бадаляну — нашему другу, тому самому, который реанимировал Высоцкого. “Зоя, — позвонил Бадалян мне сразу же, — все очень серьезно. Постельный режим не менее трех недель”. Не вылежал Андрей. Через неделю помчался в издательство.

Богуславская не сдерживает слез. Но не отворачивается, чтоб я их не видела, не вытирает. Слегка поднимает голову вверх, пытаясь их остановить, чтоб против всех законов физики слезы затекли обратно.

Поговорим о чем-то другом?

* * *

Но, если расспрашивать ее обо всем, я прекрасно понимаю это, понадобятся годы для того, чтобы закончить повествование.

Девятиклассницей в Томске в эвакуации работала ночной медсестрой в госпитале для тяжелораненых, закончила ГИТИС, защитила кандидатскую. С 26 лет одной из первых женщин в Москве сама водила машину — по тем временам постовые отдавали ей честь.

Падала, да так и не упала вместе с самолетом в Америке в середине восьмидесятых, там снимали телефильм по ее книге “Американки”.

Накануне творческого вечера Вознесенского в Софии в нее стрелял болгарский поэт Божидар Бажилов, из игрушечного пистолета, но парафиновая пуля пробила бедро.

Как-то в Каннах Богуславскую сбил на пешеходной дорожке юный мотоциклист — она направлялась на церемонию вручения во Дворец фестивалей. И все же дошла, присутствовала на показе фильма “Юнона” и “Авось”.

— Уже сравнительно недавно, в Лондоне, я прибыла в отель “Хилтон”, и в первую же ночь объявляют срочную эвакуацию всех гостей в связи со звонком о заложенной бомбе. Я вспоминаю, как сотня полураздетых людей безмолвно стояла в вестибюле отеля, пока сигнал опасности не был отменен.

…Опять обошлось.

Каждая отдельная сюжетная линия ее судьбы — как ветка дерева, переплетенная с другими судьбами-ветками в огромный лес без конца и без края.

В ее невымышленных рассказах — портреты знаменитых современников: Любимова, Высоцкого, Табакова. Ей принадлежат эксклюзивные интервью с такими знаковыми личностями ХХ века, как Марк Шагал, Артур Миллер.

Первое в Советском Союзе интервью с Брижит Бардо. Полосы в “Литературке”, культурный шок. Во Франции эта беседа стоила бы 250 тысяч франков — Богуславской Брижит его подарила. А еще свою кассету и фотографию с автографом, которые тут же в Москве и сперли.

“Мне было интересно говорить с людьми, кто не имел ничего общего ни с моей профессией, ни с моим бытием. О них — в моих сочинениях. Долго не соглашалась писать книгу об американках, полагая, что буду дилетанткой, повествующей о том, что плохо знаю. Но именно благодаря этим встречам мне довелось познакомиться с женщинами разного общественного положения и уровня (от жен американских президентов до пожизненной заключенной женской тюрьмы). Благодаря их исповедям я прожила десятки других жизней”.

* * *

Богуславская размышляет о том, как много лет назад хотела написать статью о неотправленных письмах.

Это письма, которые ты хотел написать другу, но все откладывал на потом, было некогда, не хотелось, не находил нужных слов. И вдруг адресата уже нет на этом свете. И значит, писать некому.

Вся наша жизнь состоит из таких вот данных да так и невыполненных обещаний.

— А в вашей жизни было что-то, о чем вы жалели? Вы как-то упоминали, что в школе поссорились с мальчиком, который вскоре ушел на войну и погиб. И вы до сих пор не можете простить себе то, что не успели с ним помириться.

— Мы дружили вчетвером. Двое ребят, две девочки. Его звали Леня, Леонид. Сегодняшняя девчонка, если она отшила какого-то хахаля, никаких особых угрызений по этому поводу не испытывает. Но тогда мы жили под девизом “с кем можно пойти в разведку”. Верность отношениям была основополагающей. Мальчишки нашего класса все ушли на войну, вернулись двое — калеками. От них много лет спустя я узнала о гибели Леонида. Когда он приходил прощаться, мне из-за глупой ссоры не захотелось его увидеть. Он погиб, я долго не находила себе места. Это одно мое неотправленное письмо.

…Когда в Москву прилетела Хиллари Клинтон, тогда еще жена президента США, по ее просьбе собрали российских женщин, успешных в своей профессии. Меня посадили в первом ряду с Галиной Старовойтовой. После официальной встречи, за ужином, мои соседки заговорили об американцах. Галина Старовойтова заметила: “Зоя, а ведь у меня нет ваших “Американок”! Завтра я уезжаю в Петербург, если б вы сегодня мне книгу подкинули, было бы что почитать в дороге”.

Но я замоталась с заболевшим родственником и, подписав книгу, решила отправить ее Галине Васильевне на следующий день. А следующего не было. По радио передали, что в Петербурге Старовойтову убили. Ужасное ощущение трагедии... Еще одно невыполненное обещание.

Мои как бы “неотправленные письма” живут во мне. Вина, которую уже нельзя исправить. Жизнь, как известно, не имеет черновиков, она пишется набело. 

 
 
 
 

С Плисецкой и Щедриным.

 
  * * *

— У вас была еще одна жизнь — вместе с Вознесенским — одна на двоих.

— В предыдущие годы Андрей — это фейерверк фантазии, сгусток энергии. Он был человеком своей славы, любил публику, аплодисменты. Он всегда осознавал себя избранником своей судьбы. Он был соткан из одного куска предназначенности поэзии. Что касается обыденной жизни, он бывал абсолютно неуправляемым. В осуществлении своего поэтического эго Андрей не знал никаких преград. Мог лететь на Северный полюс или в пекло ташкентского землетрясения, чтобы пережитое отозвалось в стихах. Помню, как сильно на него обиделась, когда он хотел сорвать свой вечер в Большом зале консерватории и прислал мне из Ялты телеграмму: “Милая, приехать не могу. Цветет миндаль”. У меня был шок, настолько мне казалось это наглым. Я по телефону высказала свое мнение. Он прилетел…

Там, в консерватории, впервые была прочитана поэма “Оза”, посвященная Зое.

Оза — перевернутая “Зоя”.

“От утра ли до вечера,/в шумном счастье заверчена,/до утра? По утру ли? —/за секунду от пули…

Много лет спустя Андрей пенял жене: “Из-за твоей чрезмерной ответственности перед публикой я потерял последнюю главу поэмы”.

 * * *

— Вторая половина нашей жизни началась с 1995 года. Мы на Кипре. Андрей уплыл в море, я застряла на берегу, пытаясь булавкой закрепить порвавшуюся бретельку купальника. Вдруг ко мне бегут отдыхающие, кричат: “Ваш муж тонет!” Бросаюсь в море, вижу — Андрей не может справиться со своим телом, вертится, как жук с порванным крылом. С трудом вытаскиваю его на берег, толпа любопытствующих ждет, мы улыбаемся, мол, свело ногу в воде, бывает, все образуется. Но ничего не образовалось.

И началась ежедневная наша борьба за каждый участок его организма.

Никогда он не мог смириться с физической неполноценностью, немощью. С необыкновенным мужеством преодолевая страдания, ненавидя свою слабость и немощь. Я никогда не слышала его жалоб на жизнь, у него не бывало депрессий, капризов. В последние годы он свято верил в то, что я найду выход, сумею ему помочь и станет легче. У него была психологическая иллюзия, что когда я рядом — ничего плохого не случится.

— Можно только представить себе ад того, кто всегда был рупором эпохи, ее голосом — и вдруг не мог больше говорить, с трудом двигался. Как вы сами пережили это?

— Я научилась всему, чтобы только ему было легче. Укутывала, втирала мази в больные места, обмывала. У меня как-то получалось забирать его боль. Пригодились старые навыки госпитальной медсестры. Ограниченность его существования в физическом плане дала такие продолжительные, такие долгие исповедальные наши беседы, где мы друг перед другом раскрывали то, что никогда бы не сказали раньше... В последний месяц жизни Андрюши я звонила домой с работы каждые два часа, чтобы узнать, как он. Подходила сиделка Леночка: “А мы только что собирались вас набирать!” Андрей Андреич просит: “Узнай у Зоечки, вдруг она уже едет?” Я приду, у него разламывается спина, укутаю его, прислоню к себе, спрошу — болит? Он улыбается. Я мало куда выходила. И всюду, где мне необходимо было присутствовать, я смотрела только самое необходимое, что выдвигалось на премию “Триумф”. Знала: если он вечером с сиделкой останется один дома, ему будет плохо. Я старалась устраивать ему праздники, чтобы он не чувствовал себя оторванным от мира. Я перечитала все о его болезни, пытаясь облегчить его жизнь, “хоть секундочку без обезболивающего”. Я все надеялась, что откроют новые методы лечения, волшебные лекарства... В апреле, как я говорила, была сделана операция в Германии.

12 мая, за три недели до смерти, отпраздновали его день рождения. Столы были накрыты, понаехала масса народу: его редактор привезла только что вышедшую книгу стихов “Ямбы и блямбы”. Как же он радовался! Обещал гостям надписать, когда будет тираж. Все веселились, хвалили угощения. Только гости не видели, что именинник не ел ничего. Я заранее накормила его положенной при Паркинсоне размельченной пищей.


Последняя съемка. Фото Геннадий Черкасов

 * * *

Мне удивительно, что она говорит о Паркинсоне так, будто это не болезнь вовсе, а злой, желчный господин, “черный человек” Вознесенского.

У каждого поэта он свой — черный. 

 
 
 
 

Вдвоем.

 
 — Андрей Андреевич умер у вас на руках?

— 1 июня покормили как обычно. Почему-то ему плохо. На моих глазах становится все хуже. Вызываю реанимацию, врачи едут по пробкам, опаздывают, я не знаю, что делать. “Андрюша, как ты?” Он смотрит на меня очень пристально: “Не огорчайся. Все нормально. Ведь я — Гойя!” И пытается улыбнуться. У меня в ушах звучит музыка Шопена, это в музее Пастернака за забором музыканты вчера играли в честь годовщины смерти Пастернака.

Вдруг вижу, лицо Андрея странно окаменело, подношу зеркало — дыхания нет. Реанимация приехала вовремя, пыталась стимулировать дыхание и сердечную деятельность — ничего не помогло. Я никак не могла поверить, что все кончено, так долго он не остывал. Мне казалось, что я что-то упустила, не сделала... Но результаты вскрытия показали, что спасти Вознесенского было невозможно, у него произошла мгновенная интоксикация организма.

Богуславская отворачивается.

 * * *

И — выразительный взгляд на часы. Боже мой, мы проговорили почти час, для нее это непозволительно, просто непозволительно. Вечером еще встречи. “Мадемуазель, мне пора”.

Она уходит. Прямая спина. Я провожаю ее до лифта, на пути книжный киоск. Девочка-продавщица машет ей рукой, предлагает журнал “Караван историй”.

Жизнь продолжается…

Последний вопрос можно?

— Зоя Борисовна, а как Андрей Андреевич относился к вашему творчеству? Он — поэт, вы — прозаик. Наверное, он читал ваши “Защиту”, “Семьсот новыми”, “Веруню”, “Американки”, “Окнами на юг”, знаменитые “Невымышленные рассказы”?

Богуславская на секунду замолкает и отвечает предельно честно, как может ответить только настоящая женщина:

— Андрей всегда делал над собой усилие, чтобы прочитать что-то чужое. Конечно, кроме текстов, вызывавших у него личный, профессиональный интерес. Конечно, он читал все мое, потом для него важен был прежде всего успех — неуспех. Но, похоже, он был безразличен к чужому творчеству, часто оно ему внутренне мешало. Думаю, что и мое тоже.

Источник: http://www.mk.ru/culture/interview/2010/10/10/535515-zoya-boguslavskaya-ya-tebya-nikogda-ne-uvizhu.html


Рената Муха

Наталия Рапопорт

Моя Рената

Мне выпало счастье дружить с Ренатой Мухой. Мягкий тёплый свет, который излучала Рената, согревал друзей и пронизывал её поэзию. Рената была человеком небывалой скромности. Она трогательно изумлялась, когда её замечали. Спасибо Евгению Евтушенко – Рената при жизни успела увидеть свои стихи включёнными в Антологию Русской Поэзии двадцатого века и осознать себя составной частью великой русской литературы. Радости её не было предела.

Мы познакомились в середине девяностых. Я стала свидетельницей её феноменального успеха как рассказчицы: на огромном, битком набитом стадионе в американском городке Прово Рената держала аудиторию минут двадцать разнообразными байками на английском языке – никто не шелохнулся, разве что иногда стадион взрывался хохотом, пугая окрестных птиц. Это было на следующий день после нашего знакомства, и я была на стадионе уже на правах особы, приближённой к императрице.

А состоялось наше знакомство примерно так. Телефонный звонок:

Read more...Collapse )
Взято в http://7iskusstv.com/2010/Nomer9/Rapoport1.php

Profile

best
mikat75
Михаил Самуилович Качан
Прошлое и настоящее

Latest Month

May 2016
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Akiko Kurono