Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

best

Новая блестящая идея: Неработающим медицинская помощь не нужна

best

Ушёл от нас Борис Яковлевич Хабас

          11 марта скончался Борис Яковлевич Хабас. В феврале мы разговаривали по скайпу, и вот, печальная весть...
          Он родился 23 марта 1929 года. В 50-х годах он работал врачом-хирургом и главврачом Доволенской районной больницы Новосибирской обл., а 60-80-х годах он был заведующим районным отделом здравоохранения в Советском районе города Новосибирска.
          Опытный врач и деятельный работник здравоохранения, за 25 лет своей работы он внёс крупный вклад в медицинское обслуживание жителей Академгородка и Левобережной части района.
          Борис Яковлевич был добр и доброжелателен всегда и ко всем. Он любил жизнь и людей и оставался таким до конца.
          Пусть земля ему будет пухом.

ХабасБЯ-900Я писал о Борисе Яковлевиче Хабасе в своих воспоминаниях в 2010 г. в Живом Журнале: http://academgorodock.livejournal.com/51911.html

        Борис Яковлевич Хабас начал работать зав.райздравом в только что созданном Советском райисполкоме чуть раньше меня, застав Е.К. Лигачева на посту первого секретаря Советского райкома КПСС, а Л.Г.Лаврова – в должности председателя райисполкома.

        Он родился в 1929 году и после окончания Мединститута в Новосибирске поработал хирургом пять лет в селе Доволенском Доволенского района Новосибирской области, места, до которого можно было добраться самолетом или на перекладных, - до железной дороги - станция Каргат - было 120 км. Ему там нравилось, и уехать оттуда пришлось только из-за необходимости сменить место жительства после тяжелой болезни жены.

         Борис Яковлевич проработал зав. райздравом в Советском районе 25 лет, а потом, в преддверии пенсии, снова сменив специальность, стал психиатром-наркологом. Им он проработал вплоть до эмиграции в 1996 году.

        Я нашёл его через  гугл. Оказывается, вся его семья уже 10 лет живет в Торонто (Канада). Сегодня (я это пишу в конце 2010 года) я с ним целый час говорил по скайпу, и Борис Яковлевич рассказывал мне историю своей жизни, начиная с жизни его отца, который в составе большой еврейской общины жил в Каинске (русского языка никто из общины не знал, но они обходились без него), потом в 1929 году они организовали коммуну и получили землю в районе Чика. Через пару лет это было уже сильное хозяйство, получавшее высокие урожаи зерновых и имевшее большое стадо мясо-молочной породы скота.

       Рассказал он мне и историю записей песен Галича. Я думал, что по стране гуляют только записи с магнитофонов, установленных прямо на сцене Дома ученых во время концерта. Но оказалось, что песни Галича записывались и во время его нескольких выступлений в кафе-клубе «Под интегралом», в зале ДК и в студенческих аудиториях.

          Галич также был гостем академика А.Д. Александрова, и пел свои песни у него в коттедже. За тонкой стенкой комнаты, где он пел, была звукозаписывающая аппаратура сотрудника ИЯФ радио-министра кафе-клуба «Под интегралом» Саши Ильина. Естественно, качество этих записей было много выше, чем записей концертных и других выступлений Галича. Борис Яковлевич Хабас переписывал Галича именно с записей Саши Ильина.


        Всю свою коллекцию Борис Яковлевич Хабас потерял при отъезде из России, отдав ее на время одной знакомой из Калининграда, которая ее не вернула, сказав, что потеряла ее. Иногда эти записи всплывают, что свидетельствуюе о том, что эта женщина оказалась просто мошенницей.

        В июле 2010 года из жизни ушла жена Бориса Яковлевича, и он живет один, хотя его ежедневно навещают и сын, и внук, который тоже имеет семью. Правнуку Бориса Яковлевича 2 года.

          Доволенская районная больница сегодня
          На фотографии Доволенская районная больница (сегодня). в ней работал врачом-хирургом и главврачом Борис Яковлевич Хабас в 50-е годы.,
best

Один день особой семьи.

Оригинал взят у elenscalare в Один день особой семьи.
Здравствуйте!
Меня зовут Елена. Мне 51 год. Профессия - детский врач.
Живу я в маленьком Уральском городке. Моя семья - это два моих сына. Младший, Павел, учится в университете, увлекается театром и игрой на гитаре. Ему 22 года и он вполне самостоятелен. Это моя помощь, опора и друг. А вот старший, Костя – особый ребенок. У него ДЦП. Последние 3 года я не работаю потому, что Костю одного и надолго оставлять нельзя. Раньше мне во всем помогала мама, но ее уже с нами нет. Папа мальчиков не выдержал трудностей и ушел жить в другую семью, когда Павлу было 11 лет.
Такие семьи, как у нас, называются «особыми». Обычно не принято показывать жизнь людей с такой тяжелейшей инвалидностью. Но я хочу вам рассказать, что мы есть, мы живем. Просто жизнь у нас совершенно другая.
Когда-то давно мироздание решило соединить наши жизни, мою и Костину, в единое целое. Потому я не знаю, где заканчивается что-то «моё» и начинается «его».
Костя не умеет сидеть, не может самостоятельно даже повернуться на бок, не говорит… Так продолжается уже 25 лет – с самого его рождения.
Почему я так живу? Потому что нельзя иначе. Вы поймете это сегодня. Я буду рада, если своим рассказом хотя бы немного помогу сегодня тем, кто по какой-либо причине поддался навалившимся трудностям, потерял терпение, силы и надежду.
Добро пожаловать в наш Мир, Мир нашей семьи.
Мой день 14 апреля 2012 года. Под катом 44 фотографии.


Collapse )
Социальные службы могли бы оказывать большее внимание таким семьям.
Почему этой семье не положена материальная помощь?
Почему нет специальных кресел для таких людей?
И еще много почему!
Чем я могу помочь? Вот первый вопрос, который у меня возник.
best

Много ли нужно ума?

  Известна история про одного из "отцов" советской психиатрии М. О. Гуревиче.  На лекции о прогрессивном параличе демонстрировалась больная этим тяжело ослабоумливающим заболеванием. Она не могла назвать ни своего имени, ни числа, ни времени года, но на вопрос, кто ее привез в больницу, с неожиданно осознанной злобностью ответила: "Жиды".
  Профессор повернулся к аудитории и заметил: 

  - Вот видите, как мало нужно ума, чтобы быть антисемитом.

best

Зоя Богуславская о муже - Андрее Вознесенском

10 октября 2010 г. 20:03Екатерина Сажнева
Зоя Богуславская: “Я тебя никогда не забуду.
                                      Я тебя никогда не увижу”

Первое интервью после смерти Андрея Вознесенского

После смерти Андрея Вознесенского его вдова Зоя Богуславская избегает встреч с журналистами.

“Никогда не любила говорить о личном. Оба не любили”.

Об этом запрете — во всех прежних материалах. Иду и судорожно думаю: какой бы вопрос ей задать, чтобы не сделать случайно больно. Ведь о чем ни спрашивай, выходит, все о личном. О ней, о нем.

…Получилось почти без комментариев.

“Очень сложно подобрать слова… Всего четыре месяца прошло, — обреченно: — Ну ладно: спрашивайте о чем хотите…”

Она присаживается напротив на кожаный диван в высотном деловом центре, где расположен ее офис. До кончиков платочка, изящного, шелкового, повязанного вокруг шеи, — женщина. А еще писатель, эссеист, драматург, автор проекта и художественный руководитель фонда “Триумф” — независимой премии высших достижений литературы и искусства. Облетела весь мир. В сборниках “Великие женщины России” о ней пишут как о “триумфальной женщине”.

После того как узнают, что почти час простояла одна ночью под ножом троих грабителей в Переделкине, о ней скажут по ТВ: “Самая мужественная женщина года”. Молчала, чтобы муж не спустился со второго этажа и не сцепился с бандитами. Муза поэта.

“Дура рисковая”, — написал когда-то сам Вознесенский в поэме “Оза”.

Прожили вместе 46 лет.

Когда он уже тяжело болел и потом, после кончины, появились домыслы о диагнозах, похоронах. Спрашивали, почему Вознесенского положили на Новодевичьем, а не в Переделкине, возле храма. Якобы он так хотел…

— Господи, ничего он этого не хотел… Никогда не говорил о смерти, не писал завещаний, он хотел только одного — чтобы не ушли стихи. Вот в стихах у него о смерти очень много — “Благодарю, что не умер вчера”. Почти накануне кончины: “Мы уплывем вместе, обняв мой крест”.

А в связи с местом его захоронения, почему Новодевичье, расскажу такой случай. Я никому об этом прежде не рассказывала. На дворе 10 марта 1982 года. Андрей — в Берлине, предстоит творческий вечер. Звонит телефон, слышу сдавленный голос его сестры Наташи: “…Зоя, только что скончалась мама!” Антонина Сергеевна сидела у телевизора, на экране — Расул Гамзатов, она вскрикнула и затихла.

Едва успеваю осознать услышанное, перебивает междугородняя: “Вас вызывает Берлин”. В полном смятении говорю: “Андрюша, слышишь меня? Скорей вылетай в Москву. Антонине Сергеевне плохо”. Раздается торопливое: “Милая, звоню накоротке, поднимаюсь на сцену. Вылечу сразу же”.

Он прибыл первым утренним рейсом (пилоты взяли в кабину). Дома сажаю в удобное кресло, прячу в руке валидол: “Андрюша… Держись. Мамы больше нет. Похороны через два часа. Мы еще успеваем”.

На грузовом такси добираемся до Донского кладбища к старому крематорию, видим среди скорбных процессий гроб с Антониной Сергеевной. Следующий на кремацию. Лицо Андрея белеет, он отчаянно кричит: “Я не дам ее сжигать!” И, не обращая внимания на окружающих и близких, вместе с водителем стаскивает гроб с катафалка и погружает в такси. Толпа замирает. У Андрея ошалелые глаза человека, который сойдет с ума, если ему не позволят сделать по-своему… Думаю, в истории захоронений это был единственный случай, когда гроб похитили на глазах скорбящих.

Два дня как в бреду Андрей добивался у чиновников Моссовета, чтобы мать лежала на Новодевичьем рядом с отцом. Андрей Николаевич был известным ученым, директором Института океанологии… 

 
 
 
  Зоя Богуславская 
 С захоронением самого Андрея все тоже оказалось непросто. Естественно, он хотел лежать с родителями. Мой сын Леонид после ходатайств и хождения по инстанциям звонит мне: “Хоронить на Новодевичьем не разрешают”. Вечером того же дня сотрудница Моссовета сообщает мне об этом официально. Довольно путано пытаюсь объяснить ей, что могила родителей Вознесенского как раз на Новодевичьем, рассказываю, как Андрей сам ее обустраивал, заказывал памятник. Сотрудница выговаривает: “Что ж вы раньше не заявили, что на Новодевичьем у вас уже есть одна могила?” Через час она сообщила: “Разрешение получено”. Так мы с Леонидом выполнили волю Вознесенского.

— Вы можете сказать, от чего Андрей Андреевич все-таки умер?

— Мне не свойственно обсуждать мифы о личной жизни известных людей. Но считаю очень важным то, как человек уходит из жизни. Есть биография поэта, его судьба. Она мне не принадлежит, поэтому постараюсь быть документально точной.

Скажу сразу: у Вознесенского не было  н и  о д н о г о  инсульта или инфаркта. Никогда! Страшный, безнадежный диагноз был поставлен 15 лет назад в клинике Бурденко. Атипичный Паркинсон. И все эти годы поиски лучших консультантов в международных центрах Паркинсона, доставание редких лекарств, опытных массажистов, строгая диета, сильные болеутоляющие (читайте стихи “Боль”). Этот проклятый Паркинсон забрал сначала голос Андрея (читайте стихи “Теряю голос”), затем стали слабеть мышцы горла, конечностей…

Он скончался на моих руках от интоксикации, непроходимости кишечника. За 15 минут до смерти шептал стихи.

 * * *

“Я — Гойя!/Глазницы воронок мне выклевал ворон,/слетая на поле нагое”.

“Антимиры”, “Миллион алых роз”, “Юнона” и “Авось” — это все Вознесенский.

Бессмертные “Я тебя никогда не забуду…”.

Богуславская говорит, что не спала ни одной ночи десять дней после его смерти, вообще не понимала, что это такое — сон.

— Начались галлюцинации. Я осознавала, что это полубред, что я заболеваю всерьез. Сын Леонид увез меня на пять дней из дома…

До сих пор сон нарушен. Я засыпаю где-то в полтретьего-полчетвертого утра. Но сейчас я хотя бы снова начала работать. А в те бессонные ночи спасение было в одном. Противостоять своим переживаниям, отдавать их бумаге. Я решила, что поможет диктофон. У меня лежит 5 кассет, которые я записала тогда. Я записывала все буквально.

Я пыталась вспомнить все подробно, каждый день его последнего месяца. Как мы были в Германии, весной, лечение шло успешно, мы много смеялись, гуляли по парку, натуральные продукты в изобилии подавались на стол, казалось — дело идет на поправку. И вдруг — абсолютно неожиданно — Андрей поперхнулся.

Созвали консилиум, сказали — необходимо ставить гастроному в желудок. Как же отчаянно я сопротивлялась этому, предвидя Андрюшины страдания! Ни запаха, ни вкуса пищи. Врачи настояли: мышцы горла не действуют, он задохнется во время приема еды.

* * *

— Откуда же взялся этот Паркинсон? Кто-то в его семье болел? Генетика?

— Мое мнение, отнюдь не профессиональное: истоки его болезни в жестоких стрессах, которые он пережил. В первый раз во время широко известной встречи Хрущева с интеллигенцией 8 марта 1963 года. Когда глава страны, прервав выступление молодого Вознесенского, после его слов: “…я не член партии” — обрушился на него: “Вон из Советского Союза, господин Вознесенский!”

Долгие месяцы Андрей выкарабкивался из нервного шока: рвота, неудержимая потеря веса.

…Спустя годы он гулял по переделкинскому полю часов в 6 утра. Всегда говорил: “Я пишу стихи ногами”. Стая диких собак повалила с ног. Лишь счастливый случай спас — на поле копался дачник, он прогнал собак. Последствия: 36 глубоких укусов, два месяца инъекций от бешенства. 

 
 
 
 

С Аркадием Райкиным.

 
А вскоре еще одно испытание — автомобильная авария. Такси, в котором Андрей возвращался домой, сплющило встречным грузовиком. Андрея с трудом извлекли из груды металла. Придя в сознание, он отказался от госпитализации, потребовал везти его к профессору Левону Бадаляну — нашему другу, тому самому, который реанимировал Высоцкого. “Зоя, — позвонил Бадалян мне сразу же, — все очень серьезно. Постельный режим не менее трех недель”. Не вылежал Андрей. Через неделю помчался в издательство.

Богуславская не сдерживает слез. Но не отворачивается, чтоб я их не видела, не вытирает. Слегка поднимает голову вверх, пытаясь их остановить, чтоб против всех законов физики слезы затекли обратно.

Поговорим о чем-то другом?

* * *

Но, если расспрашивать ее обо всем, я прекрасно понимаю это, понадобятся годы для того, чтобы закончить повествование.

Девятиклассницей в Томске в эвакуации работала ночной медсестрой в госпитале для тяжелораненых, закончила ГИТИС, защитила кандидатскую. С 26 лет одной из первых женщин в Москве сама водила машину — по тем временам постовые отдавали ей честь.

Падала, да так и не упала вместе с самолетом в Америке в середине восьмидесятых, там снимали телефильм по ее книге “Американки”.

Накануне творческого вечера Вознесенского в Софии в нее стрелял болгарский поэт Божидар Бажилов, из игрушечного пистолета, но парафиновая пуля пробила бедро.

Как-то в Каннах Богуславскую сбил на пешеходной дорожке юный мотоциклист — она направлялась на церемонию вручения во Дворец фестивалей. И все же дошла, присутствовала на показе фильма “Юнона” и “Авось”.

— Уже сравнительно недавно, в Лондоне, я прибыла в отель “Хилтон”, и в первую же ночь объявляют срочную эвакуацию всех гостей в связи со звонком о заложенной бомбе. Я вспоминаю, как сотня полураздетых людей безмолвно стояла в вестибюле отеля, пока сигнал опасности не был отменен.

…Опять обошлось.

Каждая отдельная сюжетная линия ее судьбы — как ветка дерева, переплетенная с другими судьбами-ветками в огромный лес без конца и без края.

В ее невымышленных рассказах — портреты знаменитых современников: Любимова, Высоцкого, Табакова. Ей принадлежат эксклюзивные интервью с такими знаковыми личностями ХХ века, как Марк Шагал, Артур Миллер.

Первое в Советском Союзе интервью с Брижит Бардо. Полосы в “Литературке”, культурный шок. Во Франции эта беседа стоила бы 250 тысяч франков — Богуславской Брижит его подарила. А еще свою кассету и фотографию с автографом, которые тут же в Москве и сперли.

“Мне было интересно говорить с людьми, кто не имел ничего общего ни с моей профессией, ни с моим бытием. О них — в моих сочинениях. Долго не соглашалась писать книгу об американках, полагая, что буду дилетанткой, повествующей о том, что плохо знаю. Но именно благодаря этим встречам мне довелось познакомиться с женщинами разного общественного положения и уровня (от жен американских президентов до пожизненной заключенной женской тюрьмы). Благодаря их исповедям я прожила десятки других жизней”.

* * *

Богуславская размышляет о том, как много лет назад хотела написать статью о неотправленных письмах.

Это письма, которые ты хотел написать другу, но все откладывал на потом, было некогда, не хотелось, не находил нужных слов. И вдруг адресата уже нет на этом свете. И значит, писать некому.

Вся наша жизнь состоит из таких вот данных да так и невыполненных обещаний.

— А в вашей жизни было что-то, о чем вы жалели? Вы как-то упоминали, что в школе поссорились с мальчиком, который вскоре ушел на войну и погиб. И вы до сих пор не можете простить себе то, что не успели с ним помириться.

— Мы дружили вчетвером. Двое ребят, две девочки. Его звали Леня, Леонид. Сегодняшняя девчонка, если она отшила какого-то хахаля, никаких особых угрызений по этому поводу не испытывает. Но тогда мы жили под девизом “с кем можно пойти в разведку”. Верность отношениям была основополагающей. Мальчишки нашего класса все ушли на войну, вернулись двое — калеками. От них много лет спустя я узнала о гибели Леонида. Когда он приходил прощаться, мне из-за глупой ссоры не захотелось его увидеть. Он погиб, я долго не находила себе места. Это одно мое неотправленное письмо.

…Когда в Москву прилетела Хиллари Клинтон, тогда еще жена президента США, по ее просьбе собрали российских женщин, успешных в своей профессии. Меня посадили в первом ряду с Галиной Старовойтовой. После официальной встречи, за ужином, мои соседки заговорили об американцах. Галина Старовойтова заметила: “Зоя, а ведь у меня нет ваших “Американок”! Завтра я уезжаю в Петербург, если б вы сегодня мне книгу подкинули, было бы что почитать в дороге”.

Но я замоталась с заболевшим родственником и, подписав книгу, решила отправить ее Галине Васильевне на следующий день. А следующего не было. По радио передали, что в Петербурге Старовойтову убили. Ужасное ощущение трагедии... Еще одно невыполненное обещание.

Мои как бы “неотправленные письма” живут во мне. Вина, которую уже нельзя исправить. Жизнь, как известно, не имеет черновиков, она пишется набело. 

 
 
 
 

С Плисецкой и Щедриным.

 
  * * *

— У вас была еще одна жизнь — вместе с Вознесенским — одна на двоих.

— В предыдущие годы Андрей — это фейерверк фантазии, сгусток энергии. Он был человеком своей славы, любил публику, аплодисменты. Он всегда осознавал себя избранником своей судьбы. Он был соткан из одного куска предназначенности поэзии. Что касается обыденной жизни, он бывал абсолютно неуправляемым. В осуществлении своего поэтического эго Андрей не знал никаких преград. Мог лететь на Северный полюс или в пекло ташкентского землетрясения, чтобы пережитое отозвалось в стихах. Помню, как сильно на него обиделась, когда он хотел сорвать свой вечер в Большом зале консерватории и прислал мне из Ялты телеграмму: “Милая, приехать не могу. Цветет миндаль”. У меня был шок, настолько мне казалось это наглым. Я по телефону высказала свое мнение. Он прилетел…

Там, в консерватории, впервые была прочитана поэма “Оза”, посвященная Зое.

Оза — перевернутая “Зоя”.

“От утра ли до вечера,/в шумном счастье заверчена,/до утра? По утру ли? —/за секунду от пули…

Много лет спустя Андрей пенял жене: “Из-за твоей чрезмерной ответственности перед публикой я потерял последнюю главу поэмы”.

 * * *

— Вторая половина нашей жизни началась с 1995 года. Мы на Кипре. Андрей уплыл в море, я застряла на берегу, пытаясь булавкой закрепить порвавшуюся бретельку купальника. Вдруг ко мне бегут отдыхающие, кричат: “Ваш муж тонет!” Бросаюсь в море, вижу — Андрей не может справиться со своим телом, вертится, как жук с порванным крылом. С трудом вытаскиваю его на берег, толпа любопытствующих ждет, мы улыбаемся, мол, свело ногу в воде, бывает, все образуется. Но ничего не образовалось.

И началась ежедневная наша борьба за каждый участок его организма.

Никогда он не мог смириться с физической неполноценностью, немощью. С необыкновенным мужеством преодолевая страдания, ненавидя свою слабость и немощь. Я никогда не слышала его жалоб на жизнь, у него не бывало депрессий, капризов. В последние годы он свято верил в то, что я найду выход, сумею ему помочь и станет легче. У него была психологическая иллюзия, что когда я рядом — ничего плохого не случится.

— Можно только представить себе ад того, кто всегда был рупором эпохи, ее голосом — и вдруг не мог больше говорить, с трудом двигался. Как вы сами пережили это?

— Я научилась всему, чтобы только ему было легче. Укутывала, втирала мази в больные места, обмывала. У меня как-то получалось забирать его боль. Пригодились старые навыки госпитальной медсестры. Ограниченность его существования в физическом плане дала такие продолжительные, такие долгие исповедальные наши беседы, где мы друг перед другом раскрывали то, что никогда бы не сказали раньше... В последний месяц жизни Андрюши я звонила домой с работы каждые два часа, чтобы узнать, как он. Подходила сиделка Леночка: “А мы только что собирались вас набирать!” Андрей Андреич просит: “Узнай у Зоечки, вдруг она уже едет?” Я приду, у него разламывается спина, укутаю его, прислоню к себе, спрошу — болит? Он улыбается. Я мало куда выходила. И всюду, где мне необходимо было присутствовать, я смотрела только самое необходимое, что выдвигалось на премию “Триумф”. Знала: если он вечером с сиделкой останется один дома, ему будет плохо. Я старалась устраивать ему праздники, чтобы он не чувствовал себя оторванным от мира. Я перечитала все о его болезни, пытаясь облегчить его жизнь, “хоть секундочку без обезболивающего”. Я все надеялась, что откроют новые методы лечения, волшебные лекарства... В апреле, как я говорила, была сделана операция в Германии.

12 мая, за три недели до смерти, отпраздновали его день рождения. Столы были накрыты, понаехала масса народу: его редактор привезла только что вышедшую книгу стихов “Ямбы и блямбы”. Как же он радовался! Обещал гостям надписать, когда будет тираж. Все веселились, хвалили угощения. Только гости не видели, что именинник не ел ничего. Я заранее накормила его положенной при Паркинсоне размельченной пищей.


Последняя съемка. Фото Геннадий Черкасов

 * * *

Мне удивительно, что она говорит о Паркинсоне так, будто это не болезнь вовсе, а злой, желчный господин, “черный человек” Вознесенского.

У каждого поэта он свой — черный. 

 
 
 
 

Вдвоем.

 
 — Андрей Андреевич умер у вас на руках?

— 1 июня покормили как обычно. Почему-то ему плохо. На моих глазах становится все хуже. Вызываю реанимацию, врачи едут по пробкам, опаздывают, я не знаю, что делать. “Андрюша, как ты?” Он смотрит на меня очень пристально: “Не огорчайся. Все нормально. Ведь я — Гойя!” И пытается улыбнуться. У меня в ушах звучит музыка Шопена, это в музее Пастернака за забором музыканты вчера играли в честь годовщины смерти Пастернака.

Вдруг вижу, лицо Андрея странно окаменело, подношу зеркало — дыхания нет. Реанимация приехала вовремя, пыталась стимулировать дыхание и сердечную деятельность — ничего не помогло. Я никак не могла поверить, что все кончено, так долго он не остывал. Мне казалось, что я что-то упустила, не сделала... Но результаты вскрытия показали, что спасти Вознесенского было невозможно, у него произошла мгновенная интоксикация организма.

Богуславская отворачивается.

 * * *

И — выразительный взгляд на часы. Боже мой, мы проговорили почти час, для нее это непозволительно, просто непозволительно. Вечером еще встречи. “Мадемуазель, мне пора”.

Она уходит. Прямая спина. Я провожаю ее до лифта, на пути книжный киоск. Девочка-продавщица машет ей рукой, предлагает журнал “Караван историй”.

Жизнь продолжается…

Последний вопрос можно?

— Зоя Борисовна, а как Андрей Андреевич относился к вашему творчеству? Он — поэт, вы — прозаик. Наверное, он читал ваши “Защиту”, “Семьсот новыми”, “Веруню”, “Американки”, “Окнами на юг”, знаменитые “Невымышленные рассказы”?

Богуславская на секунду замолкает и отвечает предельно честно, как может ответить только настоящая женщина:

— Андрей всегда делал над собой усилие, чтобы прочитать что-то чужое. Конечно, кроме текстов, вызывавших у него личный, профессиональный интерес. Конечно, он читал все мое, потом для него важен был прежде всего успех — неуспех. Но, похоже, он был безразличен к чужому творчеству, часто оно ему внутренне мешало. Думаю, что и мое тоже.

Источник: http://www.mk.ru/culture/interview/2010/10/10/535515-zoya-boguslavskaya-ya-tebya-nikogda-ne-uvizhu.html


best

Анна Элинсон, поэт, бард



Поддержим Анечку Элинсон в трудную минуту, -
                                  она сегодня так нуждается в теплых словах!


                                                   Наша Любочка летает!
                                                   Ей подвластна высота,
                                                   Поднимается и тает
                                                   В бликах книжного листа.

                                                   И парит, не уставая,
                                                   Над разбегом строк легко.
                                                   Наша Любочка читает,
                                                   Как летает, высоко! 

                                                   Звон хрустальный, час бесценный.
                                                   И балет, как пух летит!
                                                   Наша Любочка над сценой,
                                                   Где покружит, где взлетит!

                                                   А когда пойдут поклоны,
                                                    Она рядом, на балконе! 

                                                   Наша Любочка летает!
                                                   Ей не нужен самолет!
                                                   Если кто-то вспоминает,
                                                   Как легко она придет!
                                                         
                                                   Улыбнется из астрала,
                                                   Дорогая, вызывала?
                                                   Вызывала! Как мне быть?
                                                   Надо просто жизнь ЛЮБИТЬ!

                                                   Наша Любочка летает
                                                   Над обыденностью дней…
                                                   В сонный полдень залетает
                                                   В обездоленный музей,

                                                   Где жужжат две сонных мухи,
                                                   И  у входов спят старухи…
                                                   Как блестят ее глаза!
                                                   Залетит, как стрекоза!
                                                 
                                                   Жар полуденный трепещет
                                                    И опять струит и блещет!
                                                    Очевидна связь времен…
                                                    Мир истлевший оживлен!
                                                   
                                                    Наша Любочка летает
                                                    Рядом с душами своих.
                                                    И всегда соединяет,
                                                    И всегда благословит!

                                                    Губки алым напомадить,
                                                    Пять в кудряшки запустить-
                                                    Вот и снова при параде…
                                                    Дорогая! ПОЛЕТИМ!?

                                                    Мир обыденный и грубый
                                                    Покосился и облез…
                                                    Где ты, где ты, моя Люба!
                                                    Отвечает Люба: Здесь!

Анечка живет в Питере с мамой, Эсфирь Матвеевной, которой 92 года, да и самой уже за 60. Час
ть ее стихов вышла лет 10 назад отдельной книжкой. Каждый стих - песня. Мелодии тоже свои. Но, по-моему, они никогда не записывались, кроме как на любительский магнитофон.
Недавно похоронила мужа, - рак. И сама попала в больницу. Выпустили на новогодние праздники домой, упала в квартире, сломала шейку бедра. Лифт не работал - вынесли на одеялях с помощью случайных прохожих - спасибо им. В больнице (лучшая в городе) 5 дней не было врачей, - праздники. Гуляем! 11 января сделали, наконец, операцию. Выздоравливай, Анечка, скорей!

А вот еще одно ее стихотворение-песня - "Бабочка":

К тебе я бабочкой осенней
Тихонько сяду на ладонь.
А, может быть, я только тенью
Коснусь тебя, далекий мой.
Мелькну осенним листопадом
Иль искрой в снежной седине.
Дождем холодным буду рядом
Бродить с тобой наедине...
Наполню грудь твою я ветром
Желаний новых и чудных.
Я буду песенкой неспетой
На сомкнутых губах твоих.
Я буду черной точкой птицы,
Твоею мерой высоты.
Покорно растворюсь я в лицах,
Которые полюбишь ты.
Я буду музыкой далекой
Лететь к тебе из-за полей.
Я буду, буду, буду ... Только
Не буду никогда твоей.

best

Благодаря ЖЖ, неожиданно нашлись родные: потомки дяди Гриши

В сообществе i_was_a_kid опубликованы мои воспоминания о детстве. Там 29 июля  я написал о моем отце и его братьях и сестрах, в частности о дяде Грише, его брате, и его семье.

            21 сентября я получаю письмо из Сиэтла от Леонида, как оказалось, сына моей двоюродной сестры Эммы. Вот оно:                  
            Пытаясь найти сведения о своих предках и родственниках, я случайно нашел Вашу страничку. Просматривая Ваши воспоминания (у меня еще не было времени прочитать их), я поймал себя на мысли, что мы может быть родственники с Вами. Мой дедушка, Качан Григорий Абрамович родился в Минске и у него было 5 или 6 братьев и сестер. Когда я увидел фотографию Вашего папы, она напомнила мне фотографию моего дедушки в молодые годы. Моя мама, Эмма Григорьевна, рассказывала мне, что у дедушки были родственники в Ленинграде и мне кажется, что Вы встречались, но я точно не помню. Бывая несколько раз в Ленинграде я заходил по адресу, который мне дала мама, но либо дома никого не было, либо адрес был не тот - я уже не помню. Этот "линк" преведет Вас на страничку о моем дедушке:
http://niznov-nekropol.ucoz.ru/index/kachan_g_a/0-694
        Collapse )
best

Часть 18. Л.Н. Качан. Жалеть себя - какая ерунда! (3-й пост)

 lubak2010  опубликовала к 100-летию со дня рождения Веры Августовны Лотар Шевченко в газете "Новое русское слово" 
эссе "Жалеть себя - какая ерунда". Пост 3

June 18th, 14:35



Жалеть себя - какая ерунда!
Воспоминания о Лотар-Шевченко

МАРСЕЛЬЕЗА

Все простил я, что мной пережито…

Не знаю, пела ли Вера Августовна в молодости, или вообще, но к моменту нашего знакомства у нее был старчески-хрипловатый голос даже в разговоре. И пели мы с ней только Марсельезу. Она действовала на нее тонизирующе. И если Вера Августовна предлагала: «Давайте споем Марсельезу», значит настроение у нее неважное, и ей надо себя приободрить. Впрочем, это бывало крайне редко.

Она была очень жизнерадостным, даже, я бы сказала, смешливым человеком. Может быть, поэтому один случай запомнился особо.
Незадолго до смерти Вера Августовна, которой было уже за восемьдесят, лежала в больнице после удаления катаракты.
Нужно представить себе этот длинный коридор с чередующимися мужскими и женскими палатами, в самом конце которого был единственный на все отделение туалет.
В палатах из-за постоянной нехватки мест было всегда больше кроватей, чем положено. Они стояли даже посредине, затрудняя передвижение по палате. Там и днем-то немудрено было запутаться, тем более, ночью, да еще после операции на глаза. Вера Августовна всегда неважно ориентировалась, тем более в незнакомом месте. И вот, возвращаясь ночью из туалета, она перепутала комнаты и попала в чужую, да еще, при этом, мужскую палату. Нащупав в темноте «свою» кровать и с удивлением обнаружив, что там уже кто-то лежит, она возмутилась такой наглостью и стала требовать, чтобы немедленно освободили. Поднялся шум, сбежался медперсонал. Решив, что «бабуся» не в своем уме, вызвали «транспорт» и, недолго думая, отправили ее в другую больницу – психиатрическую.


Рано утром в субботу мне позвонил встревоженный Кирилл Алексеевич Тимофеев, профессор НГУ, большой друг и почитатель таланта Веры Августовны, и сказал «Люба, Веру Августовну вчера увезли в геронтологическое отделение городской психиатрической больницы» - и рассказал, как это произошло.

Я заверила, что сделаю все от меня зависящее, чтобы как можно быстрее забрать ее оттуда. В выходные дни было бесполезно что-нибудь предпринимать. Но в понедельник, как только начался рабочий день, я позвонила в приемную академика Г.И. Марчука (он в то время был председателем СО АН) и объяснила ситуацию. Надо отдать должное, мне немедленно выделили «Рафик», и мы с еще одной, тоже Любой и тоже говорящей по-французски, поехали в город.

У меня уже был печальный опыт знакомства с этим не богоугодным заведением. Навестив, однажды, близкого человека, я после долго не могла успокоиться. Со мной было что-то вроде истерики. Я плакала и кричала, что ненавижу всю эту систему, которая позволяет так обращаться с человеком.

Советские «психушки» мало чем отличались от советских же тюрем и лагерей. А если учесть, что там находились душевнобольные, которые ни при каких обстоятельствах не могли постоять за себя, то это еще больше усугубляло ситуацию.

Я так спешила выручить Веру Августовну, что, второпях, проскочила центральный вход и постучалась с тыльной стороны здания. Мне, как это ни странно, сразу открыли, видимо не ожидая с этой стороны чужих. Обнаружив ошибку, дверь мгновенно захлопнули перед моим носом. Но мне уже, что называется, «хватило». Был так называемый банный день. И дверь, в которую я постучала, открывалась, почему-то прямо в банное отделение.
Геронтологическое. То, что я увидела, врезалось в память, как врезаются и остаются в ней навсегда картины величайших художников. Нет более гениального художника, чем Жизнь, и великие только изображают ее в меру отпущенных им способностей и умения видеть. Даже сейчас, спустя столько лет, мне тяжело вспоминать о той картине реальной жизни, которая на один только краткий миг предстала перед моими глазами. В клубах пара, как в замедленной съемке, хаотично двигались какие-то нереальные существа. Не то привидения, не то скелеты: бледные, лохматые, с неверными движениями, с деформированными старостью голыми телами и конечностями, с обвисшей кожей, с безумными или полубезумными лицами. Как «Каприччос» Гойи или химеры Босха.
У меня это, почему-то, вызвало ассоциацию с концлагерями и газовыми (наверное, из-за пара) камерами. И, как я не раз видела в кино, но никогда до этого не испытывала, увиденное вызвало во мне приступ неукротимой рвоты. Я едва успела отбежать к забору.
Когда мы возвращались домой, Вера Августовна была молчалива и подавлена. Потом, вдруг, сказала, что это напомнило ей лагерь. Мы с Любой переглянулись и …запели Марсельезу. Вера Августовна подхватила. Второй куплет мы уже весело горланили, а в глазах Веры Августовны появился знакомый и любимый нами юношеский задор. Молодой шофер время от времени посматривал на нас, и на его лице без труда читалось: «Вот ненормальные! Ехал за одной сумасшедшей, а обратно везу трех». Дорога была длинная, и, в конце-концов, он, видимо, что-то понял, потому что прощался с нами очень уж почтительно.

***

Спустя несколько месяцев, 10 декабря 1982 года Вера Августовна умерла. Видимо та неуверенность, с которой она вообще ходила по земле, после операции на глаза усилилась. Неудачно упав в больничном корридоре, она сломала шейку бедра.

Эта типичная травма пожилых людей была равносильна смертному приговору: беспомощность и полная зависимость от окружающих, неподвижность, пролежни, пневмония…

Лиля Брик, окруженная любовью и обожанием близких, получив такую же травму, приняла чрезмерную дозу нембутала, предпочтя уснуть и не проснуться до наступления такого конца.

Похоронили Веру Августовну Лотар-Шевченко на местном кладбище.

В последний путь ее провожали друзья, поклонники ее искусства, соседи по дому. Гроб ее был усыпан цветами, как некогда, во времена былой славы, весь ее необыкновенный творческий путь. А я наскоро сшила и прикрепила к ее гробу трехцветный французский флаг. Мне хотелось, чтобы эта мужественная женщина, достойная дочь своего свободолюбивого и гордого народа унесла с собой в могилу хотя бы этот маленький символ далекой и горячо любимой Франции.

До последних дней жизни она сохранила молодость духа и оптимизм.

Очень доброжелательная к людям, она оставила по себе светлую память в сердцах тех, кто ее знал.

А закончить мне хочется словами поэта, чьи стихи я использовала в тексте.

Гюнтер Тюрк*, обрусевший немец, толстовец, писал их в тюрьмах, лагерях, ссылке и умер в 39 лет. Они чудом Любви были сохранены и впервые напечатаны почти полвека спустя после его смерти.

Все пережить и все оставить
Без сожаленья за собой,

И, оглянувшись, жизнь прославить
За недостигнутый покой.


Принять, чела не отстраняя,
Все муки крестного пути.
Пригубить уксус, не пеняя,

И не озлобившись уйти…

*) Цитируется по сборнику: Гюнтер Тюрк, «Тебе, моя звезда…». Издательство Новосибирского университета, 1997. Тираж 1000 экз.
Составитель сборника Юлия Лихачева делала его в память о своем отце – Вилли Генчке (1908-1937), арестованном и расстрелянном вскоре после ее рождения.

Публикации о В.А. Лотар-Шевченко см. части: 1,   2,   3,   4,   5,   6,   7,   8,   9,   10,   11,   12,   13,   14,   15,   16,   17.   18.